Солнце с трудом залезло на красную гору, высветив два кривых кактуса. Сразу стало жарко.

Где-то в деревне сипло закричал петух. Пёс лениво поднял голову с лап, почесал порванное ухо, оно всегда чесалось к дождю, глянул на домик из глиняных блоков и крышей из травы. Хозяин Свирепый Вепрь ещё спал, его храп выкатывался из дома и клубами пыли разносился по деревенской улице.

Женщины с прокалёнными на солнце лицами старались тише бренчать вёдрами, лисы, шнырявшие между равнодушных лам, опускали свои хитрые мордочки ниже к красной земле Куругавы, дабы даже их тихое дыхание и запах тухлятины из пасти не могли потревожить сон Свирепого Вепря.

Вождь всегда спал до полудня. Свои важные дела и мелкие проблемы жителей Куругавы он решал в ночной тиши, когда замолкали большие оранжевые кузнечики и прятался за пухлощёкое облако лунный серп.

Дела Свирепого Вепря всегда были тяжелы и масштабны, редко они помещались в один мешок, обычно приходилось навьючивать тяжеловоза. Вчера Вождь лёг в гамак ближе к утру, в гости к нему приходил брат — Шаман Синеглазое Лихо.

Лихо плакал крупными слезами, горошинами они выкатывались из глаз, сходились на переносице, ручьём текли по сизому пористому носу, а потом срывались вниз, струились по волосатым ногам и падали на красную глину, все более ее размягчая.

—Посмотри на мои карманы, брат Свирепый Вепрь, — причитал Шаман, — они стали также худы, как мои щеки, как мои ягодицы, как мои собаки, как мои...

Вождь торопливо подлил в рюмку родственника горькую водку из кактуса, Лихо на мгновение перестал хлюпать, поток слез прекратился, шаман едва заметно кивнул и поставил на стол уже пустую посудину. Он запоздало лизнул соль и покосился на ломтик лимона.

— Брат, они больше не идут ко мне ни за мышиным помётом, ни за куриными потрохами. Они забыли про мухоморы и примочки из пальмовых листьев.

Свирепый Вепрь поджал ноги, красная глина под столом превратилась в грязь и пачкала носки. Вождь ближе к Лиху придвинул кувшин с водкой.

— Будь сильным, Синеглазое Лихо, — молвил Вождь Куругавы, — ещё ни разу наш народ не был счастлив. Не стоит опасаться, что они отвернутся от тебя и твоих чудодейственных эликсиров.

Шаман ушёл от брата преисполненный надежд, забыв у высокопоставленного родственника несколько слитков золота и три десятка бус из голубого стекла. Но выспаться Вождю не удалось, его старый пёс залаял, пытаясь донести до ломящейся во двор толпы мысль: «Хозяин спит. Не сердите его».

Толпа была разгневана и не слушала собачьи мудрости. Широкоплечие крестьяне подпирали сзади, громогласные женщины уже забрались на крыльцо, впереди отчаянно размахивая руками, пытаясь сохранить равновесие, качался, словно знамя, младший сын Вождя, Брехунец.

Наконец, появился в дверях полуголый и, надо отметить, довольно упитанный Вождь. Его живот круглый, как бочонок, распахнул полы хлопковой рубахи.

Выдрав из рук женщин сына, он повёл подбородком: «Зачем явились?»

— За наши табатульки на Главном рынке больше не дают ни семян, ни шерсти. Другие деревни не хотят нам продавать свои продукты за табатульки. Они требуют золото, — крикнула Самая Смелая.

У этой женщины был мерзкий характер и всего один глаз. Злой Язык говорил, что это взаимосвязано.

— А всё золото у тебя, Свирепый Вепрь!

— И у твоего брата — Синеглазого Лиха!

— А Брехунец сказал, что ты заберёшь последние крохи золота...

— Брехунец сказал: «Инфляция».

— Вождь, нам не нужна никакая твоя Инфляция. Нам нужны семена, хлеб, тёплая одежда и возможность плавать на каноэ в соседние деревни.

Выкрикивая, крестьяне чуть подгибали колени, чтобы Свирепый Вепрь, не увидел, кто же поддержал эту вредную Смелую бабу.

— Заткнитесь, — тихо сказал Вождь.

Он почесал живот, помолчал.

— Это мировая политика, куда вы лезете? Шерсть, каноэ...Что вы понимаете? Они завидуют нашим табатулькам. У вас есть молоко и лепёшка на обед?

— Да, Вождь, — тихо шепнула обескураженная толпа.

— Вот и пошли вон.

Со двора Вождя, унося на босых ногах красную пыль, потянулись крестьяне, потные женщины и грязные дети. Самая Смелая дольше всех оглядывалась, но не нашла, что ответить Вождю. Остальным было некогда даже думать над этим. Пора было доить лам, процеживать кактусовую настойку и кормить кур.

— Отец, я пытался, — начал оправдываться Брехунец.

— И ты заткнись, — Вождь устало опустился на крыльцо. — Доставай бумагу, пиши. «Жители Куругавы, вы в опасности! Вас больше не беспокоит курс табатулек на Главном рынке, вас не волнует, сможете ли вы ездить в Деревню Обезьян и плавать в село Кривульки, вас там всё равно не любят. Вы больше не будете с завистью заглядывать на мой двор и высчитывать объём кошелька сына моего Брехунца и брата моего Синеглазого Лиха. Вам угрожает смертельная опасность. Истукан покарал вас, недостойные. На нашу деревню обрушилась эпидемия....» Подожди, не пиши дальше. Мне нужно придумать красивое название. Ну, знаешь, что-то вроде «Инфляции», только про здоровье.

— «Инфлюэнцея»? — размазывая чернила по лицу, предложил Брехунец.

— Инфлюэнция? Красиво. Давай. Только для них слишком сложно. Нужно как-то приземлить, — Вождь топнул ногой по красной глине, — Поросячья Инфлюэнция. Вот. Так и запиши.

— Гениально, отец.

— Знаю. Дальше: " Вы можете спастись от этой жуткой хвори, лишь купив в Синеглазого Лиха..." Черт, у Шамана беда с отделом маркетинга. Мышиный помет и куриные лапы уже не продаются. Тут нужно что-то непонятное. Непонятное — оно вроде, как не от нас, а от Истукана, как Инфляция и Инфлюэнция, — Свирепый Вепрь задумался, выдавил прыщик на коленке, подтянул носки. — Пиши: «Лишь купив фигнямицин. Его мало, на всех вас, убогие, не хватит. Он стоит дорого, но вы же хотите спастись? Чтобы фигнямицин помог, втирайте в макушки мышиный помет и делайте примочки из пальмовых листьев. Храни вас Истукан!»

В небе громыхнуло, словно кто-то ударил в жестяной лист кулаком. Пёс снова зачесал своё порванное ухо, на красную глину хлынул дождь.